Идут охотники по снегу, перед трактиром горит костёр, но никого нет внутри, никто не нальёт вина. Деревья черны, как известняк, вывернутый наизнанку…
Представился Брейгель, хотя всего лишь глядишь из окна – в 21 веке, в Москве.
Снег лёг в конце ноября, вокруг зачехлённых им машин возятся хозяева, и отдалённо слышен шум и скрежет дворницких лопат.
Цепочки следов тянутся, ничего не объясняя, ибо пути так банальны, что нечего и объяснять.
Вспомнилось – в Таллинне, в детстве входил в церковь Оливисте – с отцом, конечно, ибо не в том был возрасте, чтобы путешествовать один.
Дверь, а скорее врата, открывалась тяжело, и синеватые волны скамеек точно покачивались над неизвестной бездной…
Церковь была пуста – как гипотетический трактир с картины Брейгеля, и её таинственность отсекала от действительной жизни, хотя и сам старый Таллинн противоречил ей – пёстрой, советской.
Бог – вечная мука человечества.
Ничего не проверишь, ни в чём не убедишься.
Падая в слепую веру, пружинишь в пустоту, обратно, понимая, насколько не сможешь разобраться в теории абиогенеза, или астрофизике.
И, тем не менее, ощущение – видит некто, ведёт, хоть и мучая постоянно, присутствует с детства.
Часто человеку, которому необходима скрипка, дают логарифмическую линейку, и он вертит её в руке, не зная, что с ней делать, а потом привыкает к своему положенью – кривому, нелепому, смиряется с ним.
Смирение – как жить с миром в душе - приемлемо, но как согбенная шея потерпевшего сплошное пораженье – постыдно.
Врата в церковь открываются тяжело. Нужно ли их открывать?
Обходишь огромные, хребтообразные соборы, обходишь, любуясь их внешней оснасткой, углубляешься в переулки, таща мешок мУки, раз не получилось мукИ, ища в себе нечто, чего, вероятно, и нет.
А сейчас – просто стоишь у окна ранним ноябрьским утром, глядя на снег – мечтая о такой белизне: вот бы наполнила жизнь! следя за тем, как медленно гаснут янтарные и медовые окошки, вспоминая брейгелевских охотников.
