Переходный период (Продолжение)

Рассказы
Рассказы

Что было потом? А потом Матвей исчез на целую неделю. Никто из наших общих знакомых не знал, куда? Я звонила по всем известным телефонам. На работе сухо поинтересовались, кто ему я. Что ответить? Сказала – «знакомая». Ответили, что «информация закрытая». Домашний телефон выдает длинные гудки. Мобильный – ровным голосом сообщает, что «абонент не абонент». Со мной так не обходился ни один из моих немногочисленных поклонников, начиная со школьной привязанности Вадика. Наоборот, я сама обожала устраивать «проверку чувств» - пропадала из поля видимости молодого человека, ввергая его в растерянность, даже в панику. С удовольствием собирала доклады родственников и верных подруг: «приходил», «звонил», «беспокоится, просит перезвонить» и т.д. Нынче мне же досталось по макушке другим концом этой палки. Верно говорят: как аукнется, так и …

Через семь дней, когда я была готова на всё, чтобы прояснить ситуацию, Матвей позвонил сам, поздно вечером. Говорит, как ни в чем ни бывало:

- Привет, Любаша. Я ужасно соскучился по твоим изумрудным глазам.

От растерянности смогла лишь промямлить: «Привет». Стараясь унять сердце, которое устроило соревнование по конкуру в груди, хрипло спрашиваю:

- Ты где?

- Далеко, - отвечает.

- Очень далеко? – выдыхаю разочарованно.

- Хотел бы быть поближе. Хотя бы метров на восемь.

- Всего на восемь? – накатывает раздражение. В самом деле, я тут покой и сон потеряла, а он издевается, поросенок.

- Я полагаю, столько от входа до того места, где ты стоишь. Ты ведь стоишь?

Я со всех ног бросилась к двери, позабыв о приличиях. Где только осталась моя гордость? Распахнула дверь – стоит. Лицо усталое, глаза будто присыпаны пылью, тусклые. Щетина недельная. На лбу – засохшая ссадина. Куртка, штаны и ботинки – будто в канаве спал. В руке букетик неизвестных мне цветов.

- Здравствуй, Любаша.

- Господи! Откуда ты? Заходи скорее! – мне было не до этикета.

Он вошел. Вместо знакомой мне грациозной походки – шаркающие, стариковские шаги. Свободной рукой придерживается за косяк, замечаю на ней бинт цвета мешка из-под картошки. Протянул мне букет, сбросил кожанку на пол, кривясь, стянул ботинки. Майка с изображением Ленина в немецкой рогатой каске разорвана от ворота до живота, уляпана пятнами, похожими на томатный сок. Кровь!

- Ты что, в аварию попал? – брякаю первое, что пришло в голову. Мне можно, я же блондинка.

Он недоуменно глядит на меня, потом, проследив мой взгляд, обращает внимание на пятна:

- А, это… Ну, да… авария. Только это не моя кровь. Я легко отделался, вот, - поднимает вверх обмотанную кисть.

Тащу его в ванную комнату. Открываю кран с горячей водой (хорошо, что еще наши коммунальщики не успели отключить!) начинаю раздевать качающегося Матвея. Сдираю майку, помогаю стянуть джинсы (тоже, между прочим, в кровище), трусы он сам снял, отодвинув мои руки. Забыв про носки, валится в ванну. Лежит в воде, закрыв глаза, а я ножницами срезаю тряпку с руки. Кисть пробита чем-то насквозь. Обрабатываю рану перекисью и йодом, меняю повязку (спасибо маме! – научила в свое время). Мою его черную башку, мочалкой тру его размякшее тело, при этом замечаю на спине два огромных синяка. Матвей молчит. И я заткнулась. А зачем языком молоть? Раз ко мне пришел, все равно скажет, что произошло. Видите ли, у меня такой характер – умею влиять на людей и вытягивать информацию исподволь. Папа утверждает, что если бы наша милиция не была сборищем разного рода сомнительных элементов (он говорит эле-Ментов), то я бы могла работать следователем.

- Где ж ты мотался? Натуральный «мотя». Я тебя буду звать Мотей. Хочешь? – шепчу ему, помогая выбраться из скользкой ванной.

- Только в печку не ставь, - бормочет он, и валится на тахту.

Заснул мгновенно. Я занялась его вещами. Майку – в помойку, туда же носки, снятые мной в воде. Джинсы – в стиральную машину. Вышла в прихожую, подняла куртку. Неудачно подняла, за низ, и из карманов высыпались на пол скрученная в «колбаску» пачка евро. И грохнулся о плитку пистолет. Большой, тяжелый. Неприятно черный. Ну, Мотя, держись! Завтра ты мне все объяснишь! Сажусь рядом с ним и глажу его голову. Он открывает один глаз, и ясным голосом говорит:

- Знаешь, я, наверное, влюбился в тебя, - снова засыпает.

Какой хороший мальчик! Что ж, я тебе позже скажу о своей любви. Пойду отмывать куртку и ботинки. И спрячу от греха все твои игрушки.

* * *

Я наивно полагала, что Матвей проспит не менее суток. Ошибалась – ровно в восемь утра, когда обычно я встаю, он открыл глаза. Потянулся, беззвучно вскочил с тахты, догнал меня у двери в ванную, повернул к себе, и поцеловал в щеку.

- Доброе утро, Любаша.

- Здравствуй, Мотя.

Заметила, как в прояснившихся его глазах мелькнуло воспоминание о вчерашнем:

- Только…

- Знаю, знаю. Так и быть, не буду в печку ставить, хотя я и выгляжу сейчас, как Баба-Яга. Ты займись чайником, найдешь? Тогда ступай! – подтолкнула его в спину.

«Хрущевка» у меня. И санузел совмещенный. Поэтому на правах хозяйки первой занимаю «удобства». Минут пятнадцать занимаюсь умыванием и прочими утренними процедурами. Перед тем, как покинуть ванную, положила на полку одноразовый станок и зубную щетку в упаковке - запасливая я. Нашла Матвея на кухне. Сидит, милок, смиренно сложив руки на коленях. Чайник кипит.

- Чего ж ты кофе не сварил? – нахальничаю я.

- А я не знаю, где и что у тебя лежит.

- Вот и хорошо, что не знаешь. Нечего привыкать. Двигай, умывайся и … ну, разберешься сам.

Уходит вернувшейся к нему походкой – легкие, звериные движения. Собственно, чему я удивляюсь? Ему же не 70 – молодые быстро восстанавливаются. Вернулся быстро – ловок! – выбрит, благоухает моим кремом для рук. Постеснялся дорогие мои крема использовать. Молодец, ценит мои траты.

Ставлю чашки на стол, наливаю кофе. Усаживаемся друг напротив друга. Отпиваю первый глоточек. Ну-с, дружок, начнем допрос. Эх, жаль – нет яркой лампы – в лицо ему, змеюке! – «В глаза смотреть!». Ладно, обойдемся и так, с чашкой дымящейся «арабики».

- Ты – бандит? - задает следователь в моем лице первый вопрос. Протокол не ведем.

- Нет, я не бандит, - отвечает.

Очень хорошо, что не имеет такой дурной привычки, как отвечать вопросом на вопрос.

- Я интересуюсь потому, что ты мне небезразличен, а бандиты долго не живут.

- Повторяю – я не бандит, - говорит ровно, не повышает голоса.

- Хорошо. Зачем тебе револьвер?

- Это не револьвер, а автоматический пистолет. Между ними существенная разница…, - рассказывает интересно, увлеченно размахивая здоровой рукой – прямо лекция! Но пусть он её читает какой-нибудь дуре (если я позволю ей появиться, этой гипотетической дуре). Не на ту напал!

- Отставить! – рявкаю, входя в роль дознавателя. Сразу смолк. А то несет мне тут чушь – «барабан», «пружинная подача», - зачем он тебе?

- Ты про «беретту»? Ну, для одного дела. Подчеркиваю – одного!

- Ух ты! «беретта»! – следователь исчез, на его место уселась блондинка. - У меня в Интернете есть знакомая, она себя «Береттой» называет. Знал бы, какое это чудовище! Ну и тупица! – Смеюсь я.

Он тоже смеется. Наивный! Он же не ведает о моей тактике. Сейчас получит! Вот интересно, а какой он меня видит? Вообще-то я красивая. Волнистые волосы почти до плеч. Правильный овал лица. Небольшие ямочки на щечках, прямой маленький нос, припухлые губки и … На этом месте он прерывает моё самолюбование:

- У тебя прекрасные изумрудные глаза. А еще - великолепная грудь и…, - притянул к себе, зашептал в ухо приятную любой женщине чепуху. Короче, тактикой тоже владеет. Отстраняюсь, хотя это было трудно – нет, не потому, что он так крепко держал. Приятно, знаете ли, слушать такие слова. Доброе слово и кошке приятно. Но пока я не узнаю правды, лучше воздержаться от близости.

- Для чего тебе пистолет?

Становится серьезным, допивает свой кофе, мельком глядит на кофейник, и я добавляю еще. Благодарно кивнул, и рассказывает:

- Президент фирмы попросил меня помочь в одном очень деликатном деле. Я согласился, потому что хороших людей нужно выручать из беды. В общем, съездил с нашей командой в одно место. Там мы должны были обменять одни бумажки на другие. Поскольку дело мы имели с ребятами, для которых слово ничего не значит, пришлось предпринять меры безопасности. Ребята остались верными своим принципам – попытались забрать наши бумаги, и сохранить за собой те, что были у них. Произошел инцидент, в результате которого мы уехали с полным комплектом людей и предметов обмена.

- А те ребята? – затаив дыхание, спросила я.

- Обязательно о них нужно говорить?

- Нет. Главное – ты вернулся живой и почти здоровый.

- Здоровый, и еще какой здоровый. Хочешь, докажу?

- Очень хочу, - выдыхаю я, и взлетаю на его руках вверх. И мы заскользили в спальню.

На этот раз Матвей был совсем другим. Я словно попала под танк, под сумасшедшую машину, из которой вырвалась бешеная энергетика, захлестнувшая меня сразу, захватившая целиком. В глазах потемнело, ноги едва не судорогой свело, а когда я достигла самой вершины, то не удержалась, и закричала. Были в этом крике ликование, восхищение и радость оттого, что Мотя вернулся ко мне. Живым вернулся. И, правда – здоровым.

… - Мотя, а что это за цветочки ты вчера мне принёс?

- Цветочки? Ах, да! – хлопает себя по лбу. – Эдельвейсы.

Эдельвейсы в Москве не растут.

* * *

Мы стали чаще встречаться с того памятного дня. Чувствовалось, что наша взаимная тяга обретает новые черты. Уже не постель стала нас по-настоящему объединять. Мне было всё интересно с этим человеком: гулять вокруг прудов в парке, и учиться стрелять из тяжелой «беретты» вдали от людских глаз и ушей. Кататься на велосипедах, вместе спать, готовить обед или ужин, смотреть телевизор. Даже молчать! – да, с ним мне интересно было и молчать, как бы это странно для кого-то не звучало.

Но разговаривать с Мотей было высшим наслаждением. Постоянно поражалась его осведомленности во многих областях человеческой деятельности, житейской мудрости. Я увлекалась им все больше и больше. Это и радовало меня, и пугало одновременно - все-таки я невольно попадала в зависимость от него. Заметила: мне стали совершенно безразличны другие мужчины. Их внимание, усилившееся в последнее время, меня не волновало, хотя я и сама заметила (зеркало подсказывало), что я расцвела необыкновенно. Стало быть, присутствие мужчины, точнее, её мужчины, украшает женщину.

Вот что еще интересно: мне стало казаться, что я чувствую его на расстоянии. Просыпалась за секунды до звонка, если он находился в командировке. Или просто иду по улице, и вдруг выхватываю из сумочки телефон, и жду, когда поступит смс-ка от Матвея. Никогда больше минуты не ждала. Он только подходит к подъезду, а я уже открываю дверь, и ожидаю его на площадке. Он же только удивленно мотнет черной головой, и поцелует меня. Спит он всегда очень тихо, спокойно. Но если повернется или заговорит (он во сне частенько разговаривает – отрывисто, жестко, быстро, а с кем он разговаривает, я не пойму никак), а я уже отрываю голову от подушки.

Влюбилась? Нет! Полюбила. Присохла, пропала. И весьма серьезно. Навсегда. Но та, «доматвеевская» Любаша, чувствовала, что и Мотя точно так же всерьез и глубоко увяз во мне. На июль мы оба оформили отпуска и вполне естественно, что вместе поехали отдыхать. Почему именно в Карелию? Наверное, наши чувства полыхали таким неукротимым огнем, что солнце юга просто испепелило бы нас.

Доев своё мороженое, решаюсь окунуться в прохладу озера. Матвей плывет рядом и, по обыкновению, развлекает меня своими «рассказками»:

- Представляешь, она прямо перед носом у меня вынырнула! – треплется он о своей встрече с русалкой, которая, якобы, случилась только что, - и говорит мне загробным голосом:- «Матвей! Хватай свою красотку и уезжай к себе домой. Она хочет за тебя замуж выйти, а мы, русалочье сообщество, немного ревнивы. Если не уедете, мы будем твою Любашу щекотать!» Тут я, к своему ужасу, в самом деле, чувствую, что меня кто-то щекочет за пятку. Едва не закричала от страха! Я была так увлечена болтовней Матвея, что не заметила, как он немного отстал, под водой протянул свою длинную руку и пальцами пробежал по ступне. Уже на берегу, успокоившись и надавав тумаков шутнику, я плюхнулась на горячий песок, и спросила:

- С чего это твоя русалка решила, что я хочу за тебя замуж?

- Я за нее не ответчик. Я только за себя могу отвечать.

- Отвечай.

- Любаша. Выходи за меня. Я хороший. Честное слово, - встал на одно колено, глаза серьезные, рука, протянутая ко мне, чуть дрожит.

- Ты не станешь меня обижать? – опять во мне блондинка проснулась. Нашла что спросить.

- Обижать не буду. Честное пионерское! – начинает шутить. Ну, нет! Я не позволю все перевести в шутку! Беру его руку, другую протягиваю к нему вверх ладошкой:

- Кольцо! Немедленно! – я уверена в своем волшебнике. Точно, так и есть: из карманчика на плавках вынимает колечко с изумрудом. Стало быть, к моим глазам подбирал. Говорила же – хороший мальчик.

- Ты согласна?

- Что? А, конечно! – я, окончательно ставшая блондинкой от счастья, увлечена примеркой колечка – сидит, как влитое. Какой же ты, Мотя, молодец!

- Матвей!

- Да, Любаша.

- Я тебя люблю.

- Я тебя еще больше люблю.

- Колечко очень красивое.

- Я его купил после нашей первой встречи. Случая ждал.

Наклоняюсь к нему, и шепчу в ухо:

- Я хочу ребенка, Мотя.

Он приближает свои ласковые губы к моему уху, и тоже шепчет, хотя здесь нас никто не может услышать:

- Сделаем, родная. Хочешь, прямо сейчас?

- Хочу! И на ручки хочу! – забираюсь к нему на руки, и он несет меня в наш домик. Волнение охватывает меня. Я чувствую его нервную дрожь. Наши сердца бьются в унисон.

Никогда раньше я не хотела ребёнка. Значит, он состоялся, переходный период из беззаботной девочки во взрослую женщину. И, когда мы остановились перед зеркалом, я мысленно примерила на свою головку фату. Как красиво!

Павел Великанов


Коментарии

Анна Крайгород Когда находиш именно "своего" такого родного человека,тогда хочется и семью,и ребенка,даже если до этого совсем не хотелось.

Добавить Ваш комментарий


Loading...

Вам будет интересно: