другие авторы


Блинные истории

До поздней осени передняя изба в Танином доме не топилась. Хозяйка большого семейства Пелагея, овдовев в сорок лет и оставшись без мужниной подмоги, берегла дрова для печки. Она, родимая, и грела, и кормила, и лечила. В голландку же шли мелко изрубленные талы, щепа со старых бревен, соломенные бустылы, прогорающие в одно мгновение. Тепла хватало только на погляд, если усесться поближе к огню и долго смотреть на разноцветные языки пламени, чутко вслушиваясь в потрескивание и шорох прогорающих полешек и сучьев.

Несмотря на колотун, установившейся в их горнице, казалось, до морковкиного заговенья, Таня каждый вечер угнездивалась в холодной постели, стараясь своим дыханием согреть крохотное пространство, укрывалась с головой под одеялом. Она любила мечтать, может быть, поэтому быстро засыпала, и во сне ей грезились блины. Румяные, с хрустинкой по краям, похожие на маленькие солнышки…

Утром сон становился явью. Из двери, ведущей в заднюю избу, тянуло знакомым и родным хлебным запахом. Гремела сковородка по шершавым камням шестка. Шипела и вздувалась маленькими пузырчатыми холмиками блинная закваска. Сковородник под ловкими руками матери мелькал туда-сюда, ныряя то внутрь печи, источающей жар прогорающих углей, то прямо к столу, где на чистом полотенце росла стопка тонких блинчиков. Именно блинчиков, затеянных на утрешнике, чуть разбавленных кипяточком, чтобы получились с оспинками-узорами. Рядом, в глубоком блюдце, источая сладость, янтарно поблескивала сметана.


Жара

Жара… Ах, какая жара стояла этим летом! Марина шла по запыленной улице. Куры клевали что-то в траве, собака, развалилась в тени. Деревенская улица была тиха. Марина Борисовна приехала работать в сельскую больницу по распределению совсем недавно - шел первый самостоятельный год после интернатуры. Почему она настояла на распределении именно сюда, хотя предлагали место в хорошей городской клинике? Марина не бредила идеями русской интеллигенции «поднять село», не очень мечтала идти по стопам Чехова и стать «земским» врачом. Просто очень хотелось сбежать из-под маминой строгой опеки, от постоянных вопросов «где, с кем была, когда придешь», и начать совершенно самостоятельную жизнь.

Жила молодой доктор пока в гостинице с громким названием «Центральная», но отсутствием горячей воды, мышами в подвале и удобствами во дворе. Зато она занимала просторный номер на втором этаже. Несмотря на то, что рядом в здании бывшей церкви располагался клуб, место было тихое, потому что тут же находился райотдел милиции, а напротив - сельсовет.

Поднимаясь к себе, девушка заметила ажиотаж, царивший сегодня в обычно сонной гостинице.


Жара (Продолжение)

Влад действительно успел приехать к окончанию обеда и, несмотря на то, что дело двигалось к вечеру, повез Марину в Царское село. Они долго бродили по парку. Деревья роняли листья на дорожки, выглянувшее солнце просвечивало сквозь поредевшую листву, и оттого парк казался прозрачным. С Владом было очень интересно, он мог дать фору любому экскурсоводу, и рассказывал такие вещи, о которых Марина никогда не слышала и не читала. В то же время он внимательно и терпеливо выслушивал собеседницу. Разговаривая, они прогуляли до вечера, потом еще долго бродили по питерским набережным, смотрели, как разводят мосты и домой вернулись далеко-далеко за полночь.

- Марина, надеюсь, он вас не очень утомил, - оказывается, их ждали, - вам понравилась поездка? Вы уж простите меня: мой возраст и постоянное отсутствие членов семьи извиняют мою разговорчивость. А что вы собираетесь делать завтра? Я слышала, Влад хочет, чтобы Вы пошли с ним в Дом кино на какую-то встречу.

Марина испугалась:


ЗАВТРА в АРМИЮ или «Азухен вэй! - Боже мой!»

Трудно передать настроение матери, провожающей сына в армию. И как только к этой мысли не стараешься привыкнуть, увы - не выходит. Каждые две секунды убеждаешь себя: «Всё будет хорошо! Б у д е т, бу-у-дет!!! Не один же он там? Разве другие мамы меньше меня любят своих чад? Небось, и те мамы рвут свои волоса?»

Ох-хо-хох… сил не хватает. Устала, как устала… Эти безысходные разговоры бередили душу, но надежда на лучшее не улетучивалась:

- Не враги же в этих армейских частях, куда ребёнок мой засылается? Ведь предводители тамошние тоже чьи-то отцы...


ЗАВТРА в АРМИЮ или «Азухен вэй! - Боже мой!» (продолжение)

Может, и не кстати но при всей этой канители припомнились проводы старшего. Тогда он находился в этом же отправном варианте. Азухен вэй, обозначающее - «как же намаялась я с теми проводами! Господь помог!»

…И вспоминать стыдно. Сейчас бы осуждал меня, не только кто-то... Сама себя обругала бы всеми не выученными словами. Застрелила бы себя, не прицеливаясь, и рука бы не дрогнула. Да живьём бы закопала себя – фанатичную и патриотичную. Зачуханная комсомолка! Вечная предводитель! Передовых взглядов вояка! Иначе не назвать себя, маму прежнего содержания. Весь военкомат ходил разглядывать эту маму. Из всех кабинетов выглядывали удивлённые лица, и не только женские. Наверняка, пальчиком у виска крутили. И каждому из них собственным глазом хотелось разглядеть и убедиться, что живёт рядом еврейка, которая упрашивает. И о чём ведь выпрашивает? Сыночка собственного отправить, отослать, загромыхать, закрутить в рекруты... Уверяю, так именно так, оно и было. Поверьте.

По каким-то медицинским показаниям сыночку грозил отказ от служения в Армии... Боже! Азухен вэй! Иначе бы сказать - чёрт побери, чёрт побери! Что-то безудержно подстрекательное происходило с той мамой. Вытряхивала свою душу. Вынимала своё сердце. Вырывала последние волоса, даже с тех частей тела, где они вовсе не росли, причитая: «Чем мой сынок хуже остальных? Каким получится человек, обойдя ряды армейские? Никогда. Костьми лягу, но сын служить будет!!! Только АРМИЯ поставит его на ноги! Только Армия сделает сына настоящим мужиком!!!»