Люди с поминок разошлись, и она осталась одна. Медленно перекатывала тяжёлые камни мыслей, а картины, сменяя одна другую, давили и жгли мозг…
Муж был молод, на два года старше её, а ей всего 25, и жизнь с ним - три года этой жизни - вошла в ту колею, когда казалось, всё так и будет – мерно, спокойно, по нарастающей, плавно, всегда уютно…
Но всё оборвалось в момент: после ужина муж отошёл покурить к окну, сделал несколько затяжек, посинел лицом, упал и умер. И вот теперь, моя посуду, чтобы хоть чем-то занять себя, без конца прокручивая ленту прошлого, она ощущала такую пустоту, такую с ума сводящую, давящую зыбкость, что и дом казался невыносимым, и сама себе была в тягость.
Не то, что она приняла какое-то решение, скорее просто обнаружила себя идущей по аллее… Улица была невелика, и осенние сумерки плыли пестротой рекламы, освещённых окон, людьми, идущими по делам, детьми, гуляющими с собаками…
Она зашла в кафе, заказала что-то, и стала медленно, сквозь соломинку тянуть густое, сладкое, вязкое, борясь с пустотой, и будто полувидя огни, лица…
Она отвечала подсевшему к ней парню – что? - не сознавая. Сущность её точно раздвоилась – умершее в ней нечто, и нечто, жаждущее жить, быть, ощущать себя живой и тёплой… Он угощал её, что-то крепко обжигало горло, лелеяло сердце теплом.
И была ночь у него дома, ночь, избавляющая от груза – когда комната качалась сине-бело, вспыхивали огни, и всё плыло куда-то на лодке смятых простыней…
Утром, отказавшись продиктовать цифры телефона, она сказала: «Я вчера похоронила мужа…»
